Вечные странники — вечно тоскуем о небе.
Переселенцы невнятных, неведомых душ.
Нами глумится и плачет новоприбывшая небыль.
Нами и Вечность бормочет то вшепот, то вслух.
Гости. Ни по себе, ни себе не оставим
Ни заповедного, ни площадного следа...
Духом мы станем...
Время придет —
уносить, урывать, и, срываясь, — скрываться:
рык в степи.
И в оскале погони последние клочья стрясать будут
рысаки.
И натуженным горлом последние, горние
выси петь.
И последней любимой последнюю песнь лебединую
высипеть.
Время станет —
и стан твой, любимая,
вольным станет.
Я же встану далеким, чужим, нелюдимым —
вольным становьем.
РЫСЬ
(триптих)
Над озером,
на Русском плато,
они стояли, наги и крылаты,
не ведая своих имен.
И вышла Рысь луною ясной.
И лунками-глазами шелестела,
и лунный шелест
стлался им вдогон.
И рысий след
повел их вглубь времен.
И рысий след
повел их вглубь времен,
туда, где среди лопавшихся почек
Ее — созрела раньше, и где он
расцвел в цветок прекрасный, одичалый —
разрыв-траву, ломающую скалы...
А после на озерной глади
им Рысь дала прочесть их имена.
Его — прочла отчетливо Она.
Ее же имя — солнца луч погладил,
и рябью передернула волна:
Он не увидел Ирмени Ее...
Нет имени тому,
что нас
соединив — разъединяет,
что в кровь нам тяжкий колокол роняет,
и звук его разметывает нас
по обе стороны ее потока.
Тому, что не узнало нас до срока,
а после срока — испугалось нас.
Чем обозначить этот рысий почерк,
след, уводящий в тьму времен,
тде среди лопавшихся почек
Ее — созрела раньше, и где он
расцвел почти тогда, когда родился —
в цветок прекрасный, одичалый, дикий —
разрыв-траву, ломающую твердь.
Его теперь дыханьем не согреть
лозы, свисающей вдоль спящих вод.
Она плыла в янтарном обласке —
как ладанка вздымалась на груди —
в глаза ее глядело небо.
И кто-то новый жил внутри нее.
А он лежал, обласканный стрелами, —
как бобр,
бессмысленно распялив рот в улыбке.
Глаза его открылись тьме.
Ее он пуще жизни полюбил
всего однажды,
дав себе продленье.
Но эта плоть теперь как решето,
не зачерпнуть и одного мгновенья.
Он теперь одно с тем мальчиком,
дай Бог ему любви
не только материнской.
На лунные тропы, под звездные ливни
ступаем мы, полночью души огранив.
И тайною светятся лунные лики.
И множатся в луно-ликом тумане.
И сомкнуты руки пред лунным венчаньем.
Уже мы сегодня друг друга узнали:
в другие приходы, в иные печали
мы так же друг другу себя посвящали.
И та же чадила алтарная свечка,
и серп полуликий дробился и плакал.
И два сердоликовые колечка
теплели в ладонях, как желтые маки.
И так же шуршали песчаные воды,
наш след заживляя с пяты до носочка —
и так же звучали в голодные годы
вот эти шуршащие лунные строчки...
ДИАНА КАМНЯ
(триптих)
Ваятель юный, и твоя могла 6
глава скатиться к стопам истукана.
Но мерный камень ты дробил как раб,
не зная за рукой своей обмана.
И каменные чресла распахнул
жестоким жарким поцелуем,
и камень рухнул и сморгнул
в твою ладонь слезу живую.
И ангельский орган вдохнул,
чтобы воспеть тебя небесным хором...
Но кто-то тебе цепи протянул,
и ты упал под удивленным взором
Той, что из камня родилась.
И камень обратился в грязь...
Но подхватили ангелы ЁЕе.
Ваятель юный, ты приник
к устам тяжелым с нежным поцелуем.
Из губ твоих бил солнечный родник.
И патиной подернулась статуя.
Ты смял дыханье, ты проник
сквозь белый асбест к каменному сердцу —
батистовый зацвел цветник,
дыша волнами легких терций.
И засветилась мысль в ЁЕе глазах.
И вдруг ты наземь уронил колена.
В дрожащих пальцах — камня ложь...
Сейчас уста живые ты сожжешь,
поцеловавши каменную пену!..
И молвили уста Ее: «Скажи!»
Ты знал один, что этот камень — жив.
Ваятель юный, и Она сошла,
на травах оставляя белый асбест,
и, розовую пятку уколов,
писала ею, сколь она любима.
Богиня любовалась на улов.
Впервые среди всех, идущих мимо —
ты к постаменту розу уронил.
И тем свою мечту угомонил.
Ее избравшему — избраннику Ее
одна была планида и награда:
Долголицею египтянкой,
Ольголикою скандинавкой
вырастала с сибирскими ханты
я, удмуртка и космонавтка.
Как звезда звенит в звёздной россыпи,
- так душа говорила с природой:
словно лошади на погоду
пьют и пьют протяжно и досыта.
Вырастала и в сбирки сбирала
капли красные по болотинам.
А вокруг жужжало- пищало,
ныло, ухало, бегемотило...
Хмарь и марево. Русь теряется.
Филин «фубу», однако, просит.
Ой, душа уже вверх качается,
выше кедров её уносит.
Это детство моё пятилетнее,
с башмачком Венериным схожее:
голубое, белёсое, летнее,
золотое, во славу Божию.
СЕВЕРНАЯ ПЕСНЯ
Вот за что люблю я Север
и холодный, и крылатый:
здесь полночные поляны
языком холодным лижет,
лижет Снежная Волчица.
Здесь на розвальнях широких
в сене, снегом припушенном,
в полости из шкур звериных
и ондатры, и лисицы,
и в бахилах меха выдры
под звенящим колокольцем
я дремала деткой малой
на лошадке, на Сиротке.
По-над Обью путь наш вился,
между вешек занесенных,
по-над панцирем ледовым
богатырской мать-Оби.
А вокруг волчицы выли,
вон — Варьеган, вот — Весь еган,
и луна туманным оком
колдовала долгий путь:
за недельной почтой в Покур,
для деревнишки Увата,
да еще засчем-нибудь: ая і
Мать моя в звериных шкурах
ив верхонках управляла,
верховодила кобылкой,
это было или нет?
Песни дикие певала.
Как хантыйка, в битве жизни,
скрип полозьев подпевал ей
и подтягивал куплет.
Дик равнин печальных Север.
Пусты дольние пространства.
И леса пушные пусты,
инеем опушены.
Всякий зверь, мороз учуяв,
убирается в укрытье —
в логово бредут волчицы
и к берлогам — шатуны.
Весь народ звериный чует,
что не даст таіЁ"а добычи,
что застал мороз трескучий
даже птицу на лету.
В насты вмерзли куропатки,
звоны клюкв в болотах стихли.
Лишь один Мороз-владыка
слышен звоном за версту.
Только голос человечий
рассекает этот панцирь,
человечий голос женский
да горючая слеза.
Только песне Север дикий
подчиняется пространством,
только вздрагивает шкурой
да колючкой бьет в глаза.
Север, Север, как любила
я в санях твоих кататься,
Муза, чирки привязавши бечевкой к ногам,
так из болота взлетает и перьями машет,
что, словно сопла ракетные, кочки дрожат,
льется вода луговая, колышутся травы,
стонет осина и голосом выпи вопит
птица лесная,
иль голосом выпи ревет
Муза моя,
прости Ее, Господи?
ПЯТОЕ ИЗМЕРЕНИЕ
(Прямой и обратный образы)
Как муфтий,
задремавший над огнем,
в стеклянном шаре
катится звезда
в другие небеса
сквозь сон его,
в ладонях теплых
муфтия
согретый.
Согрета
муфтия
теплом ладоней,
в другие небеса
звезда катится,
как стеклянный шар,
в котором муфтий
дремлет над огнем...
РУССКАЯ МОДЕЛЬ
Ах, Амедео, что за наважденье:
в твоих ладонях — илы Нила,
и — видишь — ибисовый след?
Так, стало быть, судьба хранила
тебя для встречи
с русской милой,
чей профиль нес Египта свет?
Давным-давно небесный грифель
оттачивал сей Тота профиль
и челки каждый волосок.
Наследнице корон нубийских,
полыннице снегов российских —
взгляни в лицо.
В твои зареванные окна
нубийской рысью,
кошкой черной
впорхнула муза, ню.
При свете звезд,
при ах-матовом ню
вести к Огню.
на фоне «Вознесения Богоматери»
Усы Дали
как копья Дон Кихота
иль мельничные крылья на ветру,
как бабочка, присевшая на боте,
где девочка на корточках в углу,
и ботики блестят,
и рот черничный,
и червонна масть, —
масличной пальмы плод синильный.
Но бабочка уже оторвалась —
и в синий Свет,
в ляпислазурный купол,
в трансцензус восьмигранный,
в нимб Ёя,
и кожа Алес источает вопль,
и все зависло в чаше бытия,
слегка пролившейся
на бешеный белок.
Косит, косит
под чалой челкой дикой...
СТАНУ ПТИЦЕЙ
Здесь плеть и сутана,
там — вольное становье.
Стану. Стану птицей.
Здесь тесные изгляды
и вечное: «Рядом будь. Рядом будь».
Стану. Стану птицей.
Там — ветры крылаты,
и лужи чреваты,
и песни неспеты. Стану птицей.
Там — музыка пауз и мука,
и парусник мчится!
Не из фиалок пахучее ложе —
поле чела, увенчанного ложью.
В белые простыни кутая ложь —
ты колыбельную мне споешь.
И, омывая плеча в любви,
о, ты воскликнешь, ольга-во-крови!
Есть ли брод через Красную реку,
раскаленную до безумья,
с бурунами гнева белее,
достигающими кромки неба?
расколовшую раной планету,
что терзает планетино тело,
как гигантское щупальце спрута?
что приснилась мне нынче меж нами,
опаляя нас знойным дыханьем,
ядовитым, как взгляд Горгоны?
Сквозь гены тысячелетние,
пращуром твоим заложенные в Иудее,
пращуром моим — в племени Рось,
сквозь
зарева пожарами спаленных городов,
от войн и предательств
уносимые прабабками в лоне,
сквозь мор,
и Исход,
и сквозь кровную месть,
и сквозь скитанья и скорбь изгнанников,
которым и жить не жаждалось,
сквозь
толщу истории,
на виражах двадцатого века
мы миру явились,
сбылось.
Но моя неизбывная гордость,
наследие древних славянок,
за косы в плен уводимых,
клейменных
ненасытимым
взглядом жестоких глаз раскосых
и вешавшихся на косах...
Среди деревьев шелеста и плача
он яблочные недра распахнул
и, горечью смывая сладкий сок,
лишал ее надежды. Наудачу
она пришла. Но ветер значил
горчайшее в ее судьбе.
ПОК.ИНУТОО ложе холодело.
НЕОКОНЧЕННАЯ БАПЛАДА
Ты был равнодушен, как маг,
совершающий фокус привычный.
Карточный шулер и вор —
виселице живой укор.
А я певицей была,
сестра твоя в платье из старых газет.
Ломоть ржаной зажимала в кулак
и пела за пять монет.
Я ни тогда, ни теперь не жалела, нет.
Я и нынче спою вам за пять монет.
Ты усмехнулся, и пальцем провел
по моему лицу.
Как будто с цветка сдувал пыльцу.
И палец я не укусила, нет,
привычная петь за пять монет.
И ты задумал вести за собой
романтика — девочку за прокорм и пропой.
(Знай себе пой).
А я подумала: принц мой.
И в пыльный путь пошла за тобой.
Я ни тогда, ни потом не жалела, нет.
Я и нынче спою вам за пять монет.
Мы шли. За таверной маячил притон,
и я верила: вот Он.
И пела я, голосом шелестя,
пока ты чистил карманы, шутя.
И, если нам слали погоню вдогон,
мой бубен будил тебя, словно гонг.
И если нам в спину дышали, дрожа,
я дарила тебе право ножа.
ДИПТИХ ПУТИ
Ты — это ночь,
что смежает отверстые вежды, -
: размягчает измученный разум,
но не дает любви...
Выйти бы прочь,
удалиться в далекие степи,
побежать на огонь,
за звездою —
или просто упасть...
Но я стою
пограничным столбом
или столпником,
вешкой на зимней дороге
или стогом сухим.
Но боюсь загореться от шалости,
запылать от случайного взгляда.
И, не дав ни тепла, ни света,
вспыхнуть, истлев.
Я — женщина Серебряного века,
с серебряным распятием в кольце.
2 Заказ № 711
Капризом темным сломленная ветка,
я светлый лик несу в лице.
стозвучный соловей или тележный скрып? —
бреду я средь полей отцов моих и Веры
и слышу только хлюп у ног и горла хрип.
Что значит этот свет, что впереди маячит?
Иду к нему впотьмах, иду к нему навзрыд.
О господи, а вдруг и свет ничего не значит?
А просто в поле стог среди снегов горит?
Гори, моя звезда, мой стог, гори-гори.
Чем ярче ты сгоришь, тем темнота страшнее.
Ямщицкая езда. И сердца теплый стриж
трепещется все тише и нежнее.
О Русь-расстрига, Русь-вода.
В который раз я в русских Рыбах воплощаюсь?
НО вытянуты невода —
° — ив мостовых твоих булыжником валяюсь
я, женщина Серебряного века:
эскиз иконы в карандаше.
Зеленоглазый,
я в твоих глазах
окаты плеч купаю как в мехах.
И Имя твое желтое катаю
окатышем
с Катунь-реки.
Так много лун
я на вершине стою хребта,
с которого покинул меня.
Так много было лун,
и я уже не та.
И моя судьба — судьба Огня.
Ветви кедра сошлись венцом,
смолы плачей текут и текут.
Я, на Восток обратясь лицом,
жду, мой Высокий Посох,
как на Земле не ждут.
Груб мой плащ,
и жестки черты лица
и грудь, как сосецы волчицы,
влечется к земле.
Но эту долгую песнь
я допою до конца,
на моем челе.
Спутана грива моя,
усохла плоть.
Я больше не стану тебя
никогда ласкать!..
Очами волчицы
в прекрасных когда-то глазах
горят любовь и тоска.
Ты ушел.
И мне шкуру пора менять.
Я только хребта не могу сменить.
Я и волчицей буду тебя ждать
здесь,
Высокий Посох,
Серебряная Нить.
Вот мужчина женщину бросает.
Он ее кидает и не ловит.
даже некрасиво и нескромно.
У него теперь другое дело.
Там он — тоже — женщину бросает.
Эта — все летит по белу свету.
И ей вслед уже никто не смотрит.
Вслед посмотришь — шляпа улетает.
Любимый мой, в золотой паутинке желаний
я порхаю как в снах,
не твоих и ничьих.
Любимый мой,
запах завтрашних прикасаний
проникает мне в ноздри и гонит прочь.
Эта ночь.
Я двойною Луной восхожу,
заслонив мое лоно
призрачным светом утраченных ласк.
Эта ночь —
это ты,
я тебя узнаю.
Проступает твой лик
как алый знак:
это ты.
В темноте ты отчетлив и тих.
Как глухая волна твое тело
к моим припадает ногам.
Это ты.
Ты с бессонного ложа цветы
все срываешь рукой терпеливой
и гасишь в снах...
Были мы
два скитальца, два идола черных,
для чужих и невнятных молитв
неизвестным и мрачным богам.
Стали мы
два созвездья соседних и ласковых,
и от нашего света
вот-вот зажжется
иная звезда...
И — Александр! — белый пароход.
Так вот к чему стремились наши сны.
Мы разбегаемся от общего ядра,
из одного спасительного лона,
мы разбегаемся, но снова наши сны
нас сводят, и лелеют, и мирят.
В твоей крови мой белый пароход
без лоцмана находит верный курс
к источнику, питающему Путь,
любить меня учившему Началу —
мир сердцу твоему, мой Александр.
А в снах моих твой белый пароход,
вмещающий и реки, и созвездья,
и нас с тобой, и всех родных и дальних,
и все, что белому прилично кораблю, —
все это ослепительное здание
плывет вдоль берегов моей реки.
И-и, Александр... Берега моей реки
владеют твоим темным руслом
и белым пароходом.
Вот женщина вошла...
с моим лицом.
Сейчас она споткнется о предмет,
застенчиво оглянется и вздрогнет.
Вот, оглянулась!
... Это я была.
Клянусь, какое б ни носила имя
та, с кем сейчас я взгляд скрестила,
когда-то, — я не знаю, где и как, —
я обладала этой вот походкой,
уменьем вечно спотыкаться о предметы...
Вечно?
Значит, это тело —
только образ,
который, вечно спотыкаясь о предметы,
бредет,
носительниц своих меняя,
и им когда-то я была,
другая?
Я поехала к нему —
суженому моему.
За три моря, за три горки,
пусть развеется беда.
Ему хлебец белый — горький.
Мне вино теперь — вода.
ам — травинка, нам — былинка,
наст, высокая вода —
долгий-долгий путь былинный
с вещим словом: навсегда.
Мы, Рыбы, стопы божьи,
тропы божьи,
следов его застывших зеркала,
в которых отражается тревожно
зрачок Иисуса,
а с другого бока мгла
людских забот, печалей, осуждений,
тревожных снов :
и карстовых пещер,
там в водах голубых сияет кожей
кто? Рыба? Человек? Иль зверь
чешуйчатый?..
Там ходит долгим кругом
имеющий судьбу
и вновь ныряет в круг.
А наверху уже сияет божий
просвет
и плещется вокруг
белейшей кожи свежее дыханье.
Я Рысь была. Я двигалась бесшумно,
охотилась в лесах,
шуршала в камышах.
Я прожила и безотчетно, и бездумно,
мой господин был Страх.
Теперь я женщина,
и роскошь глаз раскосых —
напоминанье рысьих троп,
Как папуас,
я верю в силу духа,
и в силу листьев, трав и женских соков.
Я имбирем дышу на рану друга,
охочусь на опоссума в осоке,
подрезав ветку, где висит
мне,
папуасу.
Я прозябаю в ваши времена,
как чайки прозябают в волны:
вниз головою я расту, а вы
ко мне кидаетесь вперед ногами.
Мы непременно встретиться должны
с обратной стороны Луны.
затем, что где расту — избыток Света.
И долгим эхом между Тьмой и Светом
тянусь, Начал не постигая.
А все-таки мы встретиться должны
с обратной стороны Луны.
и зябко мне средь сотен искушений
торить единственный и непреложный
путь,
как бы закон.
Как весело мы встретиться должны
с обратной стороны Луны.
Харон летейских вод в лодье кудрявой,
ты за хребет меня втащил как белку,
кинул на нос,
носом ткнул:
гляди, еще куда бывают воды,
какие веды есть и тороса какие
в зыбучей стыни, где лелеешь дух,
со мною захватил он двух мне присных.
Укачало слух
и камень сердца стиснут типографский
и изморозь покрыла сцену всю.
Зал замер.
Лишь Харон с поклоном
покинул лодку, сцену, этикеты
и вне себя нагой Харон помчался
на ближнем астероиде к харитам.
Хана харитам. Ритма хан
строфой неведомою поступью уходит
в блестящих ризах или сильно наг?
Глаза слезятся.
В белкин глаз попала
корпускула его дневного света
и не видать Хароновых снастей...
Мужчина — отец,
мужчина — брат,
где ты, мужчина — муж?
Мужчина — друг,
мужчина — враг,
где ты, мужчина мук?
Сомкнутых рук,
златых врат —
где ты, мужчина снов?
Замкнутых уст
хрустальный ключ,
О апостол великий Иуда.
Мы лишь нити,
какими Господь сотворяет
свои думы тугие.
Мы лишь стрелы тугие
в блестящем его колчане.
Или — спицы блестящие
в золотой его колеснице,
или сны золотые
в лысой его голове.
©О апостол великий Иуда,
столь прославленный поцелуем.
Поцелуем Иудиных губ
отмечает избуранников Бог.
Память твоих поцелуев —
укус Скорпиона — жжет.
Древние звуки любви
языками Огня
лизнули лиру мою.
Жрица любви
на берегу,
где зачатие девы,
гул этих губ,
гул этих вод,
гул этих лодочек-ладанок,
На таких не женятся —
их слушают раз в году.
Я — пифия,
это я иду
по осколкам стекла,
по краю реки без дна,
по воле ветра, по волне волна,
Но если ни поэты, ни пророки
не могут таинства Его постигнуть
(причем недешев этот влажный жемчуг),
тогда зачем весь этот мир метельный
кружится и кружится в вечном рвеньи?...
И мы холодными снежинками осядем,
в осадок выпадем, в снега Килиманджаро,
и в воды мутные весной падем в ущелье.
И сколько духовидцев и пророков
напрасно пролили святую сперму Духа,
он не дал плода в этих сирых и немощных,
проказою безумья пораженных,
самих себе враждебных и нелепых.
Благообразия печальный опыт,
снегов &лейших свежее дыханье —
все мне твердит, что эта жизнь
прекрасна
в любой детали, если Вы ребенок
и можете ребенком оставаться,
не мучась смыслом бренных дней и тел.
Но мне что делать? Ум мой искушен,
глаза такого в жизни повидали,
что сами закрываются. И в сон
впадать внезапный мозг-мой научился.
Дух рвется прочь, и ночи все темнее,
и туго-туго скрученное Время
в сердце,
Бушует смена вех
и континенты
между собой никак не разбегутся
в один великий метаматерик.
Кириллицею пахнет Древний Рим.
Мир варваров объят огнем Денницы.
А киники повисли на столбах
овчинной северной столицы.
Целы лишь с отблеском лицейским
лица.
Спи, дитя.
Я дала тебе жизнь.
Ты о ней почти не просил.
Искрой вспыхнул,
и в лонный ил
мягкий хрящик свой уложил.
И почти все время молчал,
ждал — пока отстою у всех.
ЖДШ пока оттолкнусь от могил,
чтобы вместе поплыть вверх.
И у свежей воронки дня
ты впервые позвал меня —
и сквозь треснувший позвонок
я увидела: мой сынок
вплыл в пелены майских крил
и выдохнула: Кирилл!
Я сижу на лавочке больничной
и гляжу на мамок с малышами.
Думаю: ведь стану я старушка,
стану я красивая, большая.
Буду вытворять чего захочется.
Вот возьму, да третьего рожу.
Она вернулась.
Но другое тело звало и мучилось.
И в темноте ее колен
он узнавал другие.
Случаются измены — дорогие.
Дороже верности, дороже чистоты,
священнее полуночного сада,
в котором он исписывал листы
бисерным почерком, у водопада,
когда еще намеренья чисты,
любовь неведома, предчувствия неясны.
Ах, Боже мой, она была прекрасна,
но много, много лет тому назад,
когда он отроком входил в священный сад
и просовывал в дупло
худую руку смуглую с посланьем
в небесный град
и долгим целованьем
прощался с той, что трепетным касаньем,
мольбою, мукою не вызволить назад,
как не найти истлевшие листы
в дупле высоком,
и следа отрока в запущенном саду.
Любовь,
причина всех причин,
ты вновь мою терзаешь лиру,
и мальчиков, дерзающих любить.
Бесстрашно я гляжу в лицо любви.
Она возможна. Ибо невозможно
быть Мальчиком с походкою тревожной,
быть Женщиной, чьи дети от любви,
и Любящими быть. В космической пыли
мы двое Ищущих космических пришельцев,
мы две души в попытке совершенства,
мы спутники в полете от Земли.
И есть Пространство. Этот нищий двор,
скамья, беседка, чахлые растенья.
Бордюр, где танцем вторю птичью пенью.
Твой взгляд застигнутый и общий взор в упор.
Просторно лишь в пространстве наших глаз.
Там Ты взрастаешь. Я меняю кожу.
И души, бьющиеся в них, похожи:
голубоглазые, как мы сейчас.
(пейзаж с Дианой,
Твои черты едва намечены.
Улитка уха спит, глуха.
Но на охоту вышла Женщина
стопой Дианина стиха.
Чу, нежный шелест юбок шелковых,
чу, ворох сомкнутых ресниц
и перси персиковой сонность
у родника Припавшей ниц.
Улитка спит.
Звенят сандалии
уздечкой медною в ночном.
И гибкости тетивной талия
приручена лесным ручьем.
Улитка спит.
Диана дышит.
Диана плещется, манит.
И тоже ничего не слышит —
лишь сердца Твоего магнит.
И миндалями антилопьими
в тебя впилась. Летит стрела!
(Держись, мой мальчик, это лопнула
в тиши судьбы одна струна).
И миндалями антилопьими
посеяла грозу.
Улитка показала рожки.
Глаза — зарей в твоем лесу
лица
взошли и осветили
спокойный лоб,
небесный лик.
И это был, Диана, новый,
но вечно Первый Ученик.
Опять Господь послал за мной Любовь.
Как будто хочет вынуть эту душу
и выкинуть её на божью сушу,
и невод в божиих руках — Любовь.
Я рыбка, Господи. Мне влажное житьё
привычно коже и сподвижно Духу.
Но редко достигает слуха
безмолвное речение твоё.
Ты пробовал менять Гольфстрим
на Западных ветров теченье.
И тут же раздавалось пенье,
но Ты был недоволен им.
И рифами Ты шлифовал мой слух.
И брызги рифм прекрасных разбивались
о камни неприступных моих губ.
Мы рыбы рабьи оставались.
И вот теперь, Господь, Ты шлёшь Любовь.
В златой, горячей, жаркой колеснице.
С прекрасным, чистым Юношей-возницей.
И рыбья чешуя сгорает вновь.
И я пою. И золотой песок
мне сушит горло, слепит зренье.
И лишь одно мгновенье до прозрения,
но что-то холодит висок
и страшно обернуться...
На этот раз любовь была Игра.
Как будто он был птица дорогая,
а все вокруг — лишь клетка золотая,
а Женщина все делает круги.
(Как неминуемо — легки ее шаги
магические — словно дымка тает.)
А Он Ёе все ближе подпускал.
И не боялся! Он Ее признал
Своею Женщиной. Своею Птицей.
И сам Ее Он приручал как мог.
И каждый день был новою страницей
великой эпопеи между строк.
Шаги Ее узки и сокровенны.
Он плакал бы пред Ней, наверно,
когда бы знал о расстановке ёил.
(Он прежде — на руках Ее носил,
когда Они встречались меж эпох.)
И каждый взгляд Ее теперь был Вдох,
а Выдоха Он ждал часами
на синей лавочке,
под небесами.
Как, отрок милый,
все случилось?
Как эта тайна началась?
Как угораздило, скажи на милость,
тебя в такую муку впасть?
Вот юбки шелк,
надутый ветром
вокруг ее невнятных ног.
Вот мимолетный, незаметный
кивок.
Вот — улыбнулась.
Вот, заметно — как вся откинулась назад,
как рысь на ветке перед битвой —
и тот же острый, жгучий взгляд!
И та же дикая повадка,
и тот же ужас перед Ней,
непобедимою и сладкой
любимой женщиной твоей.
БОЛЬШАЯ СТАЯ
О волки, пумы, рыси, все зверье,
скатитесь серою лавиной
подлунною полночною равниной
сюда, ко мне, в неверие мое.
Блестя клыками, и зрачками, мехом спин,
хвостами-свечками,
крадущейся повадкой
заполните мне сердце: им так сладко
и нежно властвует Один.
Мой Серый волк, мой юный господин,
лобан, вожак, владыка светлой стаи.
И сердце мое северное тает,
всегда гордилось, что из льдин.
Красавицы-волчицы, залижите
прохладным языком высокий жар,
на спинах своих сильных унесите
к магическим сияниям Стожар.
Мальчишечья любовь — как первый снег,
она растает с новыми лучами.
Зачем вы, звери, не туда помчали?
Останови их, Серый. Будь мне брат.
Верни мне сердце и Большую стаю.
Поделим Север. Я растаю
в пространствах. И никто не виноват,
что тропы зверя узкими бывают.
Когда войдем в Пространственный Огонь —
в моей руке твоя ладонь —
нам будет оправданьем перед Светом
любовь, которой равной нету.
Любовь, какую выдумать нельзя.
Когда войдешь в меня как сноп огня,
как зерна в землю,
Зевс — в Данаю...
Да и не надо нам! И так я знаю:
ты послан небом для меня.
Ты — тот, кого ждала я много лун.
Ты сам пришел со звезд, как вестник Бога,
вот для кого была я недотрога,
танцующая леди. Вот — шалун,
дворовый мальчик — мой Высокий Посох.
Я все тебе скажу коротким взглядом.
И, если б я могла рождать цветы,
я выстлала бы ими путь, которым рядом
танцуешь, а не ходишь ты.
Высокий Посох, здравствуй. Это я.
Серебряная нить в сияньи неба.
Ты к звездам поведешь меня.
Я дам тебе земного хлеба.
И пить из полной чаши бытия.
В чем прелесть, сила, смысл
их Игры?
Она — дарует.
Он — не внемлет.
Лишь холод стоп Ее объемлет
и множит, множит мнимые миры,
в которых Принц Он и Лесной Олень,
и чуток ухом, и серьезен нравом,
и важно правит, и гордится правом
слать к Ней гонцов и вестников,
и день
их сбрызнут соком предстоящей
и запахи хранит прошедших встреч.
... И ставит стражей и хранителей
беречь
огонь любви, сколь беззащитной,
столь бесстрашной,
огонь Двоих, что согревает всех.
Так смысл и сила, спросите меня?
Как всякого огня смысл —
превращенье,
ведь иноходь горячего Коня
вполне дружна с Ее державным шагом,
Теперь ПрИШЛОСЬ признать‚ похолодев,
что вся их жизнь, от седины ступеней,
усыпанных известкой поцелуев ключом —
стены, рукою — мела, и смыслом —
прозревающего духа,
игра зеленого с жемчужно-серым,
игра соленого
лица в ночи подъезда
со сладкою предутреннею негой,
игра пробежки легкой по ступеням
со слухом гениального слепца...
Что вся их жизнь — до
меховых статисток,
поклонников с концертною программой,
до Двойника с зовущею улыбкой,
что вся их жизнь
и все другие жизни,
чужое добровольное участье —
(что может быть обманней счастья
е Чужой Возлюбленной?) —
все это было взято
в игру волшебную двух любящих сердец,
не смеющих друг к другу прикоснуться,
не смеющих дышать и жить
в пленительном присутствии Другого.
А те — чего хотели от двоих,
одними нервами, одной душою,
единым сердцем, на одном дыханьи?
А главное — чего хотел Господь,
чей промысел и умысел тут виден,
от юности в сиянии восторга,
от зрелости в сияньи чистоты,
Он, все затеявший еще до их рожденья?
Чего хотел Ты, Господи, от нас?
Чего Ты хочешь?
Я не любила. Просто шла
с цветами, сумками, Мужчиной,
с ребенком позади. И не ждала
увидеть снова этот профиль, спину.
Но Ты, на корточках,
ленивый, скучный взгляд
на сумки, на гвоздики с сединою...
Усталость смертная...
Ах, если б все — назад!
Я снова бы скрестила бы с Тобою,
мальчишка, шпаги взглядов,
звон клинков, победных кликов ликованье,
я снова б вырывалась из оков
земного притяженья. До страданья —
любила. До изнеможенья —
ждала. Ключом дверным чертила
на нежной белой стенке письмена
о том, что я верна, верна, верна,
что я — твоя небесная жена.
А Ты, на корточках!
Кто Ты такой?!
Зачем твои семнадцать омывали
лицо мое соленою водой?
Говорю: устала.
Устала — Тебя любить.
Как музыканту концерт на публику
впервые играть с листа.
И все говорят мне хором: такого не может быть!
Вот и я говорю...
Но вижу, Господи, что я-то уже не та
Женщина, которую Он узнал.
СВОИМ мальчишечьим ВЗОрОМ ЕЕ
выцепил из толпы.
Сделал сначала чистой — белее холста,
а потом лучистой — как святая с холста,
а еще — высокой — как скала на ветру,
а еще — бессмертной — ибо я не умру
никогда,
если сердце Серого живет во мне,
а мое — ночует и днюет в его груди,
если все лю&шшие — на моей стороне,
если все Его — плечи, глаза, губы — «не уходи»
кричат, и боль Мальчика живет во мне,
но я расплавляю ее как свеча, как и сердце Его
плавит то во мне, что не мое, что несу сгоряча
в наш общий Дом, где каждому так тепло,
что все остальные свечи померкли враз,
и где никто никому ничего не хочет назло
делать, но как-то случается все — раз
и навсегда. «Случай бывает всякий», —
но зрителям повезло
нынче впервые, как никогда.
Каждый день, бесплатно,
такое кино! Каждый день, под вечер —
такая Игра!..
что у двоих играющих болельщики за спиной
стонут и сами рвутся в игру. И все надеются,
что Она сорвет голос, утратит слух,
и все еще верят, что на ветру
Он потеряет ее след,
потеряет нюх,
стравит
Ее белое тело чужим волкам,
утратит охотничью стойку, взалкает другого «ню»
или просто сам навеки уйдет к волкам...
Обидно болельщиком быть. Хочется — в игроки.
Хочется битой достать вон Ту. Которая:
смеет свободно любить! Не понимает
мужской тоски. Которую
видно с высот за версту!..
Господи, помоги болельщикам и игрокам.
Они и теперь-то уже как враги.
Этой любви, двум дуракам
помоги, Господи.
Господи, помоги!..
Кажется, Муза меняет лик.
Темно в глазах. Ничего не понять.
Помню только, что мальчик — мой ученик.
И что я ему не могу изменять.
Помню, кажется, что почти мать.
И наверняка всплывет, что родня.
Господи, укладывая меня спать,
не забывай привязать ремня
к каждой кисти, чтоб помнила, если взлечу,
где Прометея-меня будут ждать
чтоб крылатому палачу я не смогла,
не смогла бы крылья помять!
Чтоб я выдерживала его взор —
птицы безмозглой с блеском в глазах!
Чтоб я скармливала ему весь вздор —
печень, сердце, легкие, весь этот прах —
тело мое, не могущее изменять,
неведомо как живущее, творящее впопыхах,
умеющее петь, танцевать, целовать,
всемогущее тело мое — увы и ах! —
не могущее изменять.
Ну, чего Ты, Господи? Я же с ним — не была...
И, говоря по совести — не могу быть.
И не мечтаю!.. Но, закусив удила,
рвется мой Конь — на вершине меня сохранить,
как мумию — спрятать в каменный грот,
как бабочку — в белый лист внести,
как плод неведомый — в приоткрытый рот
высосать, вытрясти...
Но Муза упорней меняет лик.
и все безумнее — Белый Конь, ученик,
закусывает удила.
Каждый из них для другого — Другой.
И присутствие его обязательно,
как присутствие Бога.
И неважно, что Он дичок зеленый
в курточке голубой,
А Она плод золотой в голубом периоде, и недотрога.
Дама в зеленом. Господь говорит Ей прямо в лицо:
Надо тебе? Любого дадут — в руки. Но это —
в белом фарфоре златое пасхальное яйцо —
«И ты меня простишь...»
А. Ахматова.
И даже то, что я немолодая,
и то, что с именем и знаменем моим
носилась вся твоя мальчишья стая.
Что мы с тобой не ровня — видит Бог,
и хочет Бог, что мы с тобой чужие.
Но наша жизнь была — единый вдох,
все сочтены секунды дорогие.
И то, что я гуляю с Двойником
весенними прохладными ночами,
но вечно возвращаюсь в этот дом,
где ты, последний мой, где ты, венчальный,
возлюбленный, желанный, невозможный,
неровен час — войдешь неосторожно
туда,
Ты говоришь со мной звериным языком.
И нежной кожей пьешь всю свежесть взгляда.
Дичок, растущий под Большим Лучом,
фонарщик, кто несет лампаду,
для коей масло и фитиль припас Господь,
а Луч — упал божественной наградой.
И — запылало. И другим сердцам
мы показали путь наш поневоле.
Мы больше не Сергей и Оля,
мы — путь любви. Мы жертва небесам.
Ты почти ветер, почти миф:
двигаешь камень в гору, юный Сизиф.
Но сквозь табу, вето, запреты, запоры,
я, с другой стороны, двигаю саму гору.
Гору времени я растворяю до атомного песка
и выдуваю ее в воздушные облака,
на которых летаем с тобой, когда хотим,
мой юный, мой гордый — летим, летим!
Жить с тобой рядом — естественно, как дышать,
как трогать кожу твою или ерша
на голове, как целовать перед сном
сына, еще сына, еще дочь.
Я от тебя в пятнадцати метрах каждую ночь.
Говорю: люблю, люблю, отпусти.
Не терзай, говорю, отпусти, люблю.
Не отпускаешь, крылья зажал в горсти.
Не летай, говоришь, без меня, не летай, убью.
Говорю, я гордая, все без тебя, сама,
даже если с ума без тебя сойти.
Ничего, говоришь, я тебе дам ума.
Ты у меня станешь умная, дай только дорасти.
Говорю, я сильная, полюбила, жду.
Правда, весь мир мужчин встал на дыбы.
Но ты же видишь, кричишь, я к тебе иду,
только и делаю, что к тебе иду!
Не кричи, дурак, кричу, это я иду.
Это я в бреду, танцуя, к тебе иду.
Если 6 ты знал, как к тебе иду...
Ладно, смеешься, — и отпускаешь: целую. Жду.
Ты у меня умный. Молчи, молчи.
Верней и надежней сердца мне не сыскать.
Как я кричу, о Господи, имя твое в ночи.
Научилась — слушать. Учусь — звать.
Мне без тебя всюду — никак.
Я и ты это сплошное «Ты».
Как путницу по дороге ветром гонит меня тоска.
И не останавливают взгляда цветы.
И не пахнет лилией речной ил.
И не блестят форели бока.
Господи, как ты меня повторил
в двух этих жестких стальных зрачках!
В этих руках мальчишечьих ты меня сжег.
Его губами узкими заклеймил!
Ну что Ты, Господи, в нем нашел?
Отдал меня ему, ссудил.
Сбыл с рук, Господи, да? Ведь я твоя,
только твоя бЬХЛЗ.: нежность и лед.
А ты отправил меня в такой полет,
с этим пилотом осьмнадцати лет.
А он совсем безумный пилот!..
Он и кнопки, вообще, не те жмет!
И рычагов, как у Тебя, у него нет.
Он _ даже не знает разницы меж <нет» и ‹да»,
а Ты отдал меня ему навсегда.
Правда, он у меня умный. Молчи, молчи!
Хоть и не ведает, что творит.
А что остается мне? Кричи — не кричи,
нет разницы в мире твоем, Господи,
Картинки меняются со стремительностью водопада:
бумажной лодочке с гребня ревущего следует падать
в самое жерло и оседать, растворяясь,
среди песчаных глубин
бумажным мусором. И никто не один
ни в природе, где Бог, ни в социуме, где вдох
твой есть поглощенье чужого выдоха,
и в каждом течет единая древняя кровь.
Казалось всегда, что вечная рифма ее — любовь —
есть творение жизни, восторг крови,
но теперь ясно, что смерть — высший закон любви,
ее абсолют, ее магический кристалл,
ибо любящим можно сбыться лишь там,
где не сомкнутся уста,
где нас, нынешних, попросту нет,
где другие мы, другие законы, другой Свет.
Ах, любовь, твое место не здесь —
это была первая весть из другого мира,
но спустя много лет недреманная лира
фиксирует вновь эту мысль.
И мое сердце уже не утес, а_ мыс,
на котором мы угнездились вдвоем —
и стало страшно,
и уже не поем, не смеемся, и лишь призыванье Бога
слышит та женщина, которая была и есть недотрога,
хотя угрозы несутся со всех сторон ей вдогон,
и понимаешь, что это — прогон,
последний прогон перед премьерой:
первая любовь твоя — и в смерти я буду — первой.
Она ждала его жизнь, и ждала бы дольше.
Но всякий раз на Земле Он приходил все позже.
Он любил Ке мучить нежностью. и ожиданьем,
голосом тихим, ласкою мягкой, жгучим страданьем.
Уже и детей Она — от других — рождала.
Уже и ласки Его Она не ожидала.
И не клялась, не молила — молчала.
Но Он приходил, и все начинал сначала.
Серьезным мальчиком нежным, голубые глазки,
Он выговаривал Ей свое молельное «Здрассьте».
Уезжал — возвращался, любви исполнен,
ждал взгляда, намека, что понят и помнят!..
Проклинал Ее возраст, нелепые юбки,
бегал по девочкам, менял шлюпки...
Выкидывал, словно щенка, слово «любовь»
из лексикона,
отрекался, грозил, манипулировал, кидал комья.
Но Он был сильный. И Она не просила.
Стихи писала. Детей растила. Хотела еще сына.
Жила королевой в изгнаньи, с блестящей свитой —
Та, которую ты заставил играть с листа,
почти об};ю_женной‚ на площади, под прицелом ста
пар пытливых и острых мужских
мальчишечьих глаз.
(Но ее спасла высота ее и на этот раз).
Та, которую ты ревновал как языческий бог,
метая молнии и громы, судя ее каждый вздох,
карая и милуя, шутя и мстя —
ты ревновал ее как дитя
(Она и была дитя).
Та. которую ты полюбил как мог. Как маг —
вычерчивая каждый ее шаг, лепил ее мысли,
теснился в ее груди.
Она ни разу тебе не сказала: «Уйди».
Та, которую холил ты и хулил, бил в самое сердце,
приговорил к пожизненному одиночеству,
снова жалел и звал,
выстраивал ее в очередь, изменял всякий раз,
когда ревновал.
(Она была лодочка.
Ты был девятый вал.)
Та, которая была тебе по плечу.
(Ты был ей по грудь, но рос, и`теперь она до плеча
твоего доставала едва. )
Ты и в бреду не произнес бы слова:
«Здравствуй», или «Люблю», или ‹«Хочу».
(Она была твоей речью, а ты ее мыслью,
подобной лучу.)
Та, которую ты достраивал до себя.
(Две половинки яблока снова слились любя —
в прекрасный и сочный божественный плод.)
Она была плоть от плоти. Из глубины вод
ты доставал ее, на ладони подбрасывая и свистя.
(Она была золотая рыбка, но ты был почти дитя.)
'Та, которая была тобой пленена.
Племенной оленухою уносима в когтях орла,
билась и вздрагивала, каждой шерстинкой дыша.
(Ты жил с ней душа в душу. Вы были —
одна душа. )
Та, которую ты породил сам.
Соткал из сомнени&) сердца, вверил земным часам,
но перевел стрелки на вечность.
Вечность была нужна.
Ибо средь толп возлюбленных ты шел один,
Мы — капсула божественного света,
где ты и я любовью налиты,
как яблоки, танцующие с веток
в такие близкие, но жесткие кусты.
Мы падаем. Но вновь в саду цветенье.
Не рвется лета золотая нить —
жужжанье, стрекотанье, птичье пенье —
сжиманье сердца, и восторг, и пить
просящее мерцающее лоно.
И негасимое желанье — быть.