Есть простую пищу: суп, хлеб.

Целовать любимого — и только.

Видеть в небе синь и в снеге — снег.

И носить святое имя: Ольга.

Пинаешь мяч, а вылетает птица,

и все прилежно произносят «сыр»,

вороне где-то в бок,

в боку сияет спица,

Спаситель в дырочку глядит на мир

на каждого из нас.

Из носа каплет. Слякоть.

Февраль. Достать чернил и врать,

что ворону Господь

послал такую мать...

Что ворона господь послал в такую мать...

Что, — няня, где же кружка?

Пить и плакать.

Опять: «Бросай курить, вставай на лыжи»! —

возлюбленный российский дефицит.

Ни сигарет, ни денег, ни Парижа,

ни мужа, ни мозгов, не тарахтит

автомобиль под окнами. Не плачут

по лавкам семеро. Не скачут

по полу блохи, выстроившись в ряд.

И куры не клюют. И Таня плачет.

И только мячик столько лет подряд,

всё скачет, скачет, скачет,

скачет,

Я новгородских кровей азиатка,

варварка дикая,

скифка и рысь.

Чаша степей мне кибитка - палатка.

Чаша небес, из неё я напьюсь,

чаша кровей, из которых я слеплена,

чаша песка, чтоб запомнить узор —

всё это —- чаши поющие,

пепельных губ моих пьющих

прямой приговор: пить —

петь.

Пахнет пасхой. Дорожают яйца.

Вербы продаются у ларька.

Ведьмы над гаданием склоняются.

Гражданин пытается, пока

делает жена его покупки,

объяснить ребёнку своему,

кто такие Иисус и Будда,

кто такие мы, и почему.

Слушая внимательно и строго,

мальчик ловит в губы мокрый снег.

Странники выходят на дорогу.

Странное явленье - человек —

Пахнет пасхой. Дорожают яйца.

Вербы продаются у ларька.

Ведьмы над гаданием склоняются.

Гражданин пытается, пока

делает жена его покупки,

объяснить ребёнку своему,

кто такие Иисус и Будда,

кто такие мы, и почему.

Слушая внимательно и строго,

мальчик ловит в губы мокрый снег.

Странники выходят на дорогу.

Странное явленье - человек —

Я женщина этой земли,

корнями растущая тут.

Снега ли меня намели?

Ветра ли меня разметут?

Горит под ногами трава.

Болота остыли и ждут.

Я - женщина, значит, права:

Здесь выросла, вынесут - тут.

Крылатый Лев с пирамидою между крыл

в высоком небе перед грозою. Плыл

молочный туман над Чёрной рекой

и облака оставляли тени. Покой

нарушали только раскаты Льва,

рычанье грома. И как права Муза,

застав меня дома, здесь, в Алаево, перед грозою, этим летящим Львом над головою.

Я живу собирательством и охотой,

и ходить на работу совсем не хочу.

Я тружусь и так: веду охоту

на стихи. Но про это молчу.

Кто захочет - прочтёт

в моём отстранённом взгляде

это ведьмино знанье иных стихий,

этот вечный напряг на незримое рядом,

эту сладкую муку — ловить стихи.

ЗЕЛЕНОГЛАЗЫЙ

я в твоих глазах

окаты плеч купаю как в мехах.

И имя твоё жёлтое катаю

окатышем

с Катунь-реки.

Сейчас его я уроню с руки!..

Нет, снова на лету его ловлю.

твой дремучий пах

угорским диким стойбищем пропах.

Шаман бьёт в бубен в пламени огня.

Я рышщу около. И вот меня

охотник-хант достал стрелою влажной...

Добычу важно волочит и победительно молчит.

Волчицей корчусь? Важенкой?

Добытчик, Имя мне добудь,

Взыщи меня в угорских словесах.

я в твоих глазах

звездой неназываемой

качаюсь.

Томск ЕГИПЕТСКИЙ

Египтяне бы здесь колесили,

абы не холод, кабы - колесо:

город красных быков,

привязанных к Силе,

бьющих звонким и огненным взором

в ЛИцо.

Город красных дворцов фараоновых,

усыпальница нищих,

краснофонарный город: интим — любой.

Кавалькада мерсов, по асфальту днищем

выползающих

на разбой.

Город — гуляка. Его метро,

гаражи, ступеньки ведут к Нилу.

Содержимое рек его,

подземелий его нутро

пахнет трупами, раками,

плесенью, гнилью.

Жаль, что нет крокодилов —

санитаров рек —

они 6 заметали хвостами зелёными

следы разборок.

Голубые ели. Белый — еле-еле снег.

Мама в чёрном платочке.

Слеза. Пригорок.

Бог Тот

с ибисовой головой

клюёт

с руки а!та та!ег,

кормящей многих.

Птенцы этого города

взлетают гурьбой

за бугор,

за границы Родины,

из глубины сугробов.

А под толщей сугробов

воркует Нил:

то бишь Томь да Ушайка,

Монастырка с Игуменкой:

город узеньких улочек сохранил

тени Чехова,

Шпета,

Бакунина.

И великий Клюев

клевал с руки

подобный Тоту —

по следам его ног по весне кандыки

исполняют заветы его и заботу

и цветут!

Как и город египетский мой

весь — от Белой мечети —

до храмов белых,

весь -- от белых ночей

до морозов зимой —

это Нут изогнулась

до неба дугой,

это лодья Амона,

скользящая к цели.

Центр Евразии, её зрак,

суживающийся улочками от солнца.

Бог солнца Ра,

бог солнца Ра,

вечно сияй в Томске.

ЧАЙКИ НАД ГОРОДОМ

При свете дня

я не вижу птиц.

Только их силуэты:

они черны.

Город,

казавшийся белым — днём, —

ночью становится тёмным.

Белое станет чёрным,

стоит только прийти темноте

или свету настать.

Луна. Минарет. Муэдзины.

Знакомые с детства картины,

зовущие плыть на восток.

Корабль души — Заисток.

Остывающий кофе.

Девушка говорит «Здрасьте»

мне, размышляющей мирно,

отринувшей бремя страсти,

иго тела, мужей и юнцов,

сказавшей себе отчётливо:

никаких стервецов,

никаких умираний от взгляда,

возгораний от ночного звонка,

ничего не надо,

Это у вас, леди, всё впереди:

наледи — где прошли дожди,

гололёд против высокого каблука,

и на месте бюста чья-то рука

с ровным спокойствием и загаром,

но дым оборачивается пожаром,

который никак не залить водой,

и всё надвигающейся бедой,

незаконным младенцем,

одолженной люлькой,

недосыпом, страхами, сыпью,

выпаданьем из юбки,

влезаешь в брючки на долгую гонку жизни,

меняешь на велосипед, джинсы,

потом, когда повезёт, — на авто,

и вдруг останавливаешься с мыслью,

что всё не то,

не так, не с теми, вдали от планов,

много наломанных дров и наших баранов,

к ним вернуться никак недосуг,

только и делаешь, что рубишь сук,

на котором кто-то уже до тебя сидел.

Ловишь кайф, отходишь от дел,

пьёшь кофе, ставишь на красный,

и вдруг кто-то тебе говорит: «Здрассьте»!

Слушать проповеди слепцов,

подпевать не имеющим слуха,

наслаждаться пением безголосого

никто не заставит. В конце концов

ты уже взрослый.

Завидовать бомжам — им не надо

платить квартплату,

и неверующим — им не надо каяться богу —

никто не заставит. Как ни жаль,

каждый сам выбирает дорогу.

Где бы ты ни был — ты в пути.

Что б ты ни плёл — путь твой ясен.

Поэтому, товарищ, убери ноги,

дай пройти. Здесь — опасно...

И, просыпаясь утром, — вдох —

ты поступаешь премудро:

Всё ты решил. У тебя есть бог.

Бог,

и любовь,

и остатки утра.

Моя счАСТЛИВАЯ РОДИНА

лишь безработные.

Все остальные думу несут на челе.

Счастливы дворники:

утром с метлою — вольготно,

всё остальное время гуляй себе навеселе.

Бомжикам тоже чудесно,

особенно летом:

звонкий бутылок улов,

крыша под каждым кустом.

Голуби греют ночами,

курлычут с рассветом.

Денег не просит жена,

собратья гудят под мостом.

Счастливы девушки:

скоро им быть в невестах,

нежность и ласку дарить, а пока —

в топике тесно,

в юбочке узко и честно,

пирсинг, загар и наколка

в районе пупка.

Жизнью довольны

и братья свободы - студенты.

Сессию к лету закрой

и почивай до зимы.

Папа даст денег на пиво,

пришлёт алименты.

Мама подарит свитер,

к морозу — пимы.

Ношу тяжёлую в гору влечёт

лишь президент российский.

Счастлив народ, твою мать,

ему же мотать свой срок.

Гвозди бы делать из этих людей,

однако есть риски:

крепче не будет гвоздей

и пустынней дорог.

Не хочу, чтоб меня поливали грязью,

поминали лихом,

проклинали, замалчивали, материли, молили.

Ясно одно: изо всех, пишущих вязью,

я была самая тихая женщина.

Но громко любила.

Многих мужчин, мальчиков,

птиц, детей и поэтов

я любила до колик в сердце,

до аритмии.

Подозреваю, за всё за это

мне нищеты, одиночества, смерти

люди отмерили.

Я жила со звездой во лбу и занозой в сердце

у этих же самых мужчин, мальчиков,

птиц, детей и поэтов.

Но от себя и до смерти некуда деться.

Звезда во лбу — это диагноз:

избыток света.

И в этом избытке плавились

ночи, мысли, чужые духи —

вечно летали стаей за мной, сцепясь руками.

И становились серебряным горлом,

голосом, слухом.

Серебряной вязью легли — стихами.

Некрасивое слово «пилот»

в некрасивом летит «самолёте»,

осязая пространство, полёт,

плотность крыл, напряженье на взлёте.

А красивое слово «гусар»

пригласило прекрасное - «даму»

посмотреть, как пылает пожар

за рекой, где кочуют цыганы.

в бутафорских очках некрасивых

видит сверху всё наоборот:

видит дам и гусаров счастливых.

Между тем как внизу - ерунда.

Он её уговаривал вяло.

Некрасиво тянулась вода.

Неприлично изба полыхала.

Не пошла эта «дама» в стога:

погорели луга заливные.

Не приставил супругу рога

этот самый «гусар» заунывный.

Только наш некрасивый «пилот»

так и думает по приземленьыи:

дескать, вот неспесивый народ

эти дамочки в русских селеньях.

Письма к МАРИИ

Письмо первое

Дорогая, мне без тебя так больно.

Болит горло, саднит голень,

постель без ласки.

Два попугая в обоях

рассказывают друг другу сказки.

А у меня — голо.

Исчезли со стен твои портреты.

Переписка куда-то запропастилась.

И тебя со мной давным-давно.нету.

Так уж случилось.

Не ходит до станции твоей моя электричка.

Ни даже тебе колымага иль бричка.

Я таки не натянул, как Грэй, для тебя парус.

Видимо, я больше «дгеу», чем «гей», каюсь.

Ты мудрее меня, — и давно простила.

Отпустила в белый свет как в копеечку,

отпустила!

Ну, а мне без тебя так всё обрыдло.

Я не Цезарь,

каким был с Клеопатрой моею когда-то,

я — быдло.

Ты ушла, дорогая, как мама, задав уроки.

Куча домашней работы, торопят сроки.

Издатели устали обрывать телефоны.

Ая мимикрирую под устриц во льду

и всем отвечаю: «Он - помер».

Мне никто не верит, ведь я живучий.

И ещё не представился Его Величество Случай,

чтобы уйти помпезно, или по-человечьи.

Мне ещё ваять и ваять,

чтобы сдать в Вечность.

Мама дорогая, ведь я оболтус.

В моём бюджете отсутствует бонус.

Изо всех дыр и щелей —

дует ветер,

и я парусником без руля и ветрил,

один на свете

держу курс неизвестно куда,

без царя и капитана.

Но даже и курс в неизвестность

скоро держать устану.

О Мария святая, дева Света!

Укажи хоть какую-нибудь часть света.

Части речи я тоже скоро забуду.

Путаюсь в понятиях — ни Христа, ни Иуды,

ни иудея, ни эллина - не различаю,

Бренчу на гитаре. Не бреюсь. Скучаю.

И вот, воззвах к тебе

аки нищий в пустыне,

проползя ярдов триста на локтях и чашках —

заклинаю, Мария, свет мой доныне —

приходи хоть во сне, но яснее и чаще!..

Нарядись - хочешь? —

в белые батистовые одежды,

стань невестою наречённой,

как было прежде.

Ая пойду, отбатрачу за тебя

лет тридцать,

заплачу калым, научусь бриться.

А когда верну тебя,

то достану Луну с неба.

Увезу тебя туда, где никто до нас не был.

Напишу все поэмы, что задолжал людям,

если вместе с тобою,

если рядом будем.

Ты будешь первая чтица и критикесса.

Горлинкой на заре — моей горянке —

Повеса! —

я буду петь и будить окрестные

для младенцев сиськи.

Ачего не высиплю — допоют выси.

Письмо второе

Я зацветал магнолией,

загорался - огненная река! —

когда ты касалась меня пониже пупка.

И ты стояла в сплошном потоке огня

когда любила меня.

Твои волосы оползали меня лавиной.

Прости, я ничего не умел — вполовину.

И ты откатывалась от меня — волна, —

обнажая лоно океанского дна...

И ты засыпала во мне —

жемчужинкой в теле моллюска,

в белом теле моём,

спящем без сновидений — поллюций.

Я летел дельтапланом

средь снежных Альп,

и моя пассажирка вздрагивала: «Ап!»...

Ещё я помню лестницу в небо,

и ты повисала на страховом ремне...

Сколько жизней своих ты посвящала мне?

Но эту твою - как удержать мне бы?..

Ты прорастала во мне травою и небом.

Как жаль, что я твоим первым не был.

Зато первой моей -- всегда была ты.

Итак: небо. Трава. Кусты.

Письмо третье

Итак, небо, холод, полярная ночь.

Четверо в связке, уходим прочь

от ледяного иглу,

согретого нашим дыханьем. ;

За спиной полыхает полярное — эхо — лалия?

эхо- сиянье?

Аты была рядом - подать рукой -

тёплой, цветущей Полярной звездой.

Ты указывала путь, а мы — торили.

Полярное Солнце моё,

Тара,

звезда-Мария.

Я ни до, ни после не помню

таких холодов.

До мослов промёрзли, и гудок

поезда здесь означал бы погибель разума.

Но никто не съехал.

И не пристала зараза.

Мы - вернулись. Почти без цинги,

почти не ослепнув.

Наши трупы не достались собачкам,

ни — позже — слепням.

Я был тогда юным. Я и не знал тогда,

что на моём горизонте

уже восходила звезда —

звезда-Мария.

Письмо четвертое

Понимаешь, Мария, я вдруг устал.

У маятника на пределе,

у прыгуна с шестом

есть точка покоя, замирания, «баста»,

уже не «прощай»,

ещё не «здравствуй».

Что сказал бы Распятый, сходя с креста?

«Как, ребята, я с вами устал!»

Ягодные поляны Руси красны.

Женщины видят мужские сны.

А так бы хотелось летать во сне...

Но снова — женщина приходит ко мне.

Я перестал считать перед сном до ста.

Мир пахнет предательством.

Изо всех углов

несёт пьяной руганью, песней без слов,

ночью без снов, перегаром, загаром,

шлейфом пролитых духов,

бессвязным базаром.

Пахнет съехавшей крышей,

кошачьей мочой,

перевёрнутым днищем

баркаса «Ничей».

Пахнет гарью и гнилью,

чужим жильём,

и соседки Нинки

нижним бельём.

И ты привыкаешь.

И начинаешь смердеть,

и от привычных запахов не можешь успеть

отличить запах предательства —

он страшнее всего.

А, вот уже предали и тебя самого.

Ага! И ты научаешься тренировать свой нюх —

и не спутаешь запах предательства

с потом ШЛЮХ.

И не станешь больше пинать ногой

ту, которую раньше ты знал,

чем другой.

Ты смекаешь, парень: запах предательства —

у неё в крови.

Она не отличает предательства от любви.

И не учи её - отличать.

И не надо об этом громко кричать.

Но у тебя уже есть нюх.

И ты узнаешь этот запах

Как папуас,

я верю в силу духа,

и в силу листьев, трав и женских соков.

Я имбирём дышу на рану друга,

охочусь на опоссума в осоке,

подрезав ветку, где висит

и мех, и мясо

мне,

папуасу.

НЕБЕСНЫЙ

ГРИФЕЛЬ

станет она их. сознаньем, диханьем,

голосом, слухом,

Ябит она мна Земле великие их. идем,

Бесмелония,

Жертву себе на Земле

избирают бессмертные духи

станет она их сознаньем, дыханьем, голосом, слухом.

Явит она на Земле великие их идеи,

станет Шекспиром, Вергилием, Фарадеем.

Духи бессмертны, бессонны, бесхлебны, бестельны.

Если б не мы, - они были б бездельны, бесцельны.

Вечный союз между этим и тем не нарушу.

Снова меняю строчку на душу, строчку- на душу...

Пятое ИЗМЕРЕНИЕ

Как муфтий,

задремавший над огнём,

в стеклянном шаре

катится звезда

в другие небеса

СКВОЗЬ СОН его,

в ладонях тёплых

муфтия

согретый.

Согрета

муфтия

теплом ладоней,

СКВОЗЬ СОН его

в другие небеса

звезда катится,

как стеклянный шар,

в котором муфтий

дремлет над огнём...

ЕНЕВЕ ЛМЕ РЕНАНННН КЕ ВЕ СеВнЫМ 1 РОСо ерифе-ль

КАМЕМ

Я хотела бы взять перо, тушь,

лист ватмана, пару цветных мелков

и рисовать доселе небывшее: лес, глушь,

двух дресвянок нелепых, деревянных оков

им не снять: рука — куст,

а другая рука как рука.

Голова - пень.

И своих чувств

не скрывают вброны, клубящиеся как облака

чёрные. Говорят: «Карр», «Карр», и «Карр»,

и только избранные слышат: «кРА» —

так, невидимый снизу, пролагал путь к солнцу Икар,

поднимаясь над морем, пока не настал крах.

А когда очнулся чёрным вороном на скале, —

(Бог любил его, пожалел и тут), —

полетел низко — низко, искать на земле,

приютившей теперь его, — где зимуют и где клюют

вброны. И попал в лес,

где дресвянки мои живут.

Они пьют солнце и синь небес,

ноги — корни полощут в росе,

ГоМОН ПТИЦ ЛЬЮТ

из себя.

А рядом сидит кот. Умный, добрый, домашний,

с полосатым хвостом...

И следит за тем, чтобы был уют,

мир, покой и лад,

чтобы был — дом

в том лесу моём. Заповедном, глухом,

нарисованном тушью, увы, не мной.

Я рисую проще: ритмом, стихом,

мыслью, чудом, строкой, рукой.

Обмакнув перо в тушечницу,

в лужу, в баночку, в канистры и фляги,

процарапав след на коре дерева,

на лице прохожего,

на листе бумаги,

остановлюсь на листе ватмана,

на мережке, меже — видишь там лопухи и кусты? —

и сквозь наслоения времени, боли,

характера моего и божьего,

вдруг проступит нечто

вечное, неизреченное,

не боящееся света и темноты.

Вдруг проступишь ты.

КАЗИМИР МАЛЕВИЧ.

«РыжаЯ ДЕВУШКА»

Мадонна,

ваша рыжая коса

есть нива сжатая,

и профиль Ваш - погост.

Но погостите, часто грудками дрожа,

как в моём сердце

гащивал Господь.

Шахини, с опахал небес

Вы пали раковинкой, вся — перламутр.

Здесь - океан священствует,

и здесь

вы станете одной

из спящих сутр.

Леонтию Усову

В Сибири мастера не так уж редки.

Красавица -— собой она берёт

за сердце, за грудки и за жилетку —

и отправляет мастера в народ.

И вот, в прохожем месте узком,

спиной — к Томи, пенсне - к востоку

стоит босой Леонтий Усов —

величием подобный Блоку.

И в прорези его карманов

кладут бомжи последний грошик:

Выше любви не подняться.

Ниже любви - не пасть.

Лучше одной остаться,

чем у кого-то красть

эти глаза и руки,

плечи и нить судьбы.

Лучше пойти со скуки

замуж или по грибы.

Лучше -- неведомой птицей

в чужих небесах парить.

Лучше не быть, не случиться,

УтРЕННИЙ ЛЕС ТВОЕГО ЛИЦА

Твои черты едва намечены. —

Улитка уха спит, глуха.

Но на охоту вышла Женщина

стопой Дианина стиха.

Чу, нежный шелест юбок шёлковых,

чу, ворох сомкнутых ресниц

и перси персиковой сонность

у родника Припавшей ниц.

Улитка спит.

Звенят сандалии

уздечкой медною в ночном.

И гибкости тетивной талия

приручена лесным ручьём.

Улитка спит.

Диана дышит.

Диана плещется, манит.

И тоже ничего не слышит —

лишь сердца Твоего магнит.

И миндалями антилопьими

в тебя впилась. Летит стрела!

(Держись, мой мальчик, это лопнула

в тиши судьбы одна струна).

И миндалями антилопьими

посеяла грозу.

Улитка показала рожки.

Глаза - зарёй в твоем лесу

лица

взошли и осветили

спокойный лоб,

небесный лик.

И это был, Диана, новый,

но вечно Первый Ученик.

Как, отрок милый,

всё случилось?

Как эта тайна началась?

Как угораздило, скажи на милость,

тебя в такую муку впасть?

Вот юбки шёлк,

надутый ветром

вокруг её невнятных Нног.

Вот мимолетный, незаметный

КИВОК.

Вот — улыбнулась.

Вот, заметно - как вся откинулась назад,

как рысь на ветке перед битвой —

и тот же острый, жгучий взгляд!

И та же дикая повадка,

и тот же ужас перед Ней,

непобедимою и сладкой

любимой женщиной твоей...

В чем прелесть, сила, смысл

их Игры?

Она - дарует.

Он - не внемлет.

Лишь холод стоп Её объемлет

и множит, множит мнимые миры,

в которых Принц Он и Лесной Олень,

и чуток ухом, и серьёзен нравом,

и важно правит, и гордится правом

слать к Ней гонцов и вестников,

и день

их сбрызнут соком предстоящей

и запахи хранит прошедших встреч.

беречь

огонь любви, сколь беззащитной,

столь бесстрашной,

огонь Двоих, что согревает всех.

Так смысл и сила, спросите меня?

Как всякого огня смысл —

превращенье,

смещение осей, очей смущенье,

ведь иноходь горячего Коня

вполне дружна с Её державным шагом,

Говорю: устала.

Устала - Тебя любить.

Как музыканту концерт на публику

впервые играть с листа.

И все говорят мне хором: такого не может быть!

Вот и я говорю...

Но вижу, Господи, что я-то уже не та

Женщина, которую Он узнал.

Своим мальчишечьим взором —

выцепил из толпы.

Сделал сначала чистой - белее холста,

а потом лучистой -— как святая с холста,

а еще — высокой — как скала на ветру,

а еще - бессмертной — ибо я не умру

никогда,

если сердце Серого живёт во мне,

а моё — ночует и днюет в его груди,

если все любившие - на моей стороне,

если всё Его — плечи, глаза, губы - «не уходи»

кричат, и боль Мальчика живет во мне,

но я расплавляю ее как свеча, как и сердце Его

плавит то во мне, что не моё, что несу сгоряча

в наш общий Дом, где каждому так тепло,

что все остальные свечи померкли враз,

и где никто никому ничего не хочет назло

делать, но как-то случается всё - раз

и навсегда. «Случай бывает всякий», —

но зрителям повезло

нынче впервые, как никогда.

Каждый день, бесплатно,

такое кино! Каждый день, под вечер —

такая Игра!..

что у двоих играющих болельщики за спиной

стонут и сами рвутся в игру. И всё надеются,

что Она сорвёт голос, утратит слух,

и всё ещё верят, что на ветру

Он потеряет её след,

потеряет нюх,

стравит

Её белое тело чужим волкам,

утратит охотничью стойку, взалкает другого «ню»

или просто сам навеки уйдёт к волкам...

Обидно болельщиком быть. Хочется — в игроки.

Хочется битой достать вон Ту. Которая:

смеет свободно любить! Не понимает

мужской тоски. Которую

видно с высот за версту!..

Господи, помоги болельщикам и игрокам.

Они и теперь-то уже как враги.

Сам ты суди их, Господи.

Этой любви, двум дуракам

помоги, Господи.

Господи, помоги!..

Та, которую ты заставил играть с листа,

почти обнажённой, на площади, под прицелом ста

пар пытливых и острых мужских

мальчишечьих глаз.

(Но её спасла высота её и на этот раз).

Та, которую ты ревновал как языческий бог,

метая молнии и громы, судя её каждый вздох,

карая и милуя, шутя и мстя —

ты ревновал её как дитя

(Она и была дитя).

Та, которую ты полюбил как мог. Как маг —

вычерчивая каждый её шаг, лепил её мысли,

теснился в её груди.

ФОна ни разу тебе не сказала: «УЙди».

Та, которую холил ты и хулил, бил в самое сердце,

Приговорил

к пожизненному одиночеству,

снова жалел и звал,

выстраивал её в очередь, изменял всякий раз,

когда ревновал.

(Она была лодочка.

Ты был девятый вал.)

Та, которая была тебе по плечу.

(Ты был ей по грудь, но рос, и теперь она до плеча

твоего доставала едва.)

Ты и в бреду не произнёс бы слова:

«Здравствуй», или «Люблю», или «Хочу».

(Она была твоей речью, а ты — её мыслью,

подобной лучу.)

Та, которую ты достраивал до себя.

(Две половинки яблока снова слились, любя —

в прекрасный и сочный божественный плод.)

Она была плоть от плоти. Из глубины вод

ты доставал её, на ладони подбрасывая и свистя.

(Она была золотая рыбка, но ты был почти дитя.)

Та, которая была тобой пленена.

Племенной оленухою уносима в когтях орла,

билась и вздрагивала, каждой шерстинкой дыша.

(ТЫ жил с ней душа в душу. Вы были —

одна душа.)

Та, которую ты породил сам.

Соткал из сомнений сердца, вверил земным часам,

но перевел стрелки на вечность.

Вечность была нужна.

Ибо средь толп возлюбленных ты шёл один,

Скользя, как девочка, по следу твоему

то ящеркой, то змейкой, то волчицей,

то пленницей, то верной ученицей,

то странницей, невнятной никому,

то женщиной, мужчине своему

принадлежащей каждою ресницей...

Но - женщина! — и мягкою волной

сиянья сердца, и волной томленья,

несбыточной мечтой прикосновенья

к щеке, к груди, к Началу самому

и сбывшейся мечтой о вдохновеньи —

я стану храмом сердцу твоему.

КРЫЛАТЫЙ БЫК

Не золотым дождём,

Но в образе Быка,

Мой юный Зевс, ты снова соблазняешь

Меня, Европу, не Данаю-

Не грозны и легки блестящие рога,

И чёлка над глазами шелковиста,

и холка неширокая мягка -

удобно ложе для Европы, чисто.

И, обнажённою прильнув к твоей спине,

обняв за шею,

мой добрый Зевс,

я, пленница, немею:

чтоб чистый голос пел во мне.

Ты будешь всем,

чем захочу.

Я зарифмую каждую прожилку

на мраморном виске,

всю гамму взгляда.

И мы пройдём по лунному лучу

с тобою рядом.

Мы будем вместе - сколько буду петь.

Ты, каки я - служитель Музы.

Крылатый серый Бык,

Как узок

тот путь, которым нам лететь.

Но он прекрасен.

Мир без любви свернётся в рогалик

и не развернётся снова.

Если она не пришла - живёт в нас

в виде мечты.

Хочешь, скажу тебе одно сокровенное слово?

Это священное слово: «ТЫ»

Пусть ты ещё мальчик,

кочующий от юбки к юбке,

и улыбка презренья озаряет незрелые твои черты.

Я остаюсь капитаном этой

маленькой парусной шлюпки,

на флаге которой реет гордое имя «ТЫ».

Моя шлюпка — любовь,

и карта ей — звёздное небо.

Боже, как они ярко мерцают над головой!

Я доведу эту шлюпку туда,

где никто до нас не был.

Ибо «ТЫ» этот лоцман незримый,

который всегда со мной.

И легли звёзды, и пожелал Род, —

ты полюбил не девочку, но богиню:

в серебряный рог Дианы, в серебряный её рог

дунули губы твои, смертный юноша, и отныне

имя твоё не серым шелестом

ласкает уши земных дев,

а серебряным звоном - уши бессмертных.

Высокий Посох — имя твоё и удел,

ещё один атрибут охотничий,

ещё одна мера

любви, гармонии, красоты,

свежести ветра и полноты дыханья,

ещё один цвет в палитре смыслов,

ещё одно «Ты»,

сбывшееся навеки, до смертного содроганья —

и дальше, в бессмертие...

и рядом с Дианой всегда,

на всех канонических картинах —

взгляните —

не ветка, не лук изогнутый, не лоза —

но Посох прямой и высокий, из сердцевины

его идёт высокий серебряный звук

и лист зелёный его украшает вершину.

И дева прекраснолодыжная, не разжимая рук

хранит свой Высокий посох,

и ветры ей дуют в спину.

с коляскою, с младенцем, босиком

в «Рено», в« Пежо» — в дерьмо, по лужам —

пойдём вдвоём с тобой, пойдём вдвоём.

С гитарой, дудочкою, —

свиристелью,

впечатанною музыкой небес —

мы выпадем росой земною, тенью

садов небесных, но с тобой, не без...

Семижды семь -- беременною буду

и в воплощеньях всех — твоей.

Бесстрашной в боли, и в бою, и в пересудах,

креста измены не избегшей, — но сумей

увидеть этот Сад небесный

и семью семь чудесных малышей,

По всем Германиям с тобой, по всем Парижам

с коляскою, с младенцем, босиком

в «Рено», в «Пежо» — в дерьмо, по лужам —

пойдём вдвоём с тобой, пойдём вдвоём.

С гитарой, дудочкою, —

свиристелью,

впечатанною музыкой небес —

мы выпадем росой земною, тенью

садов небесных, но с тобой, не без...

Семижды семь — беременною буду

и в воплощеньях всех — твоей.

Бесстрашной в боли, и в бою, и в пересудах,

креста измены не избегшей, — но сумей

увидеть этот Сад небесный

и семью семь чудесных малышей,

и нас с тобой — бессмертных, чистых, честных...

И нашу жизнь — с улыбкой до ушей.

Я без тебя не выживу, даже

волю зажав в кулак.

Видишь, как воля моя тает

в твоей горсти?

Кажется, все происходит совсем не так.

Но только ветру я вышепчу

вслед тебе: «Отпусти».

Мы друг без друга не созданы-

Господи, нас прости.

Ты - мой старинный ангел,

я — твоя песнь в ночи.

Тоже и ты мне смотришь вослед

с болью в глазах: «Отпусти».

Я отпускаю тебя и себя,

но сердце меня мчит.

Мчит, невзирая на разность

в опыте лет.

Мчит, потому что знает:

где-то ты — есть.

Вот ты идешь ко мне.

Снова скажу тебе «Нет».

Нет без тебя мне жизни

теперь и здесь.

Он воевал за неё со всем миром,

в каждом друге её - врага видя,

в каждом друге своём - соперника.

Да, они её все любили.

Но он-то любил всех больше!

Он воевал за неё в краю светлом,

он воевал за неё в краю тёмном.

Он очертил вокруг неё круг-сиянье.

Все любовались - ступить боялись.

Он засыпал после славной битвы.

И просыпался — для битвы новой.

И только она бормотала спросонок:

«Ну, куда я от тебя денусь?»

Он был собственник беспощадный.

Будешь -- коли тебе семнадцать.

( Он такой же и в двадцать четыре,

может, и в семьдесят - там посмотрим).

А она была много старше, много любила.

У неё было прошлое, двое деток,

иещё к ней какой-то бегал.

Со всем этим пришлось бороться.

Что же такое ты наблюдала,

что стынут в руках твоих реки?

И появились стеклянные воды во взгляде?

Сетью изысканных троп покрываются веки.

Некто откуда — то взялся, шагающий рядом.

Нынче ты полной луною восходишь,

полною сферой.

Нет ущерба в тебе - ни в любви, ни в надежде.

Стала еще непреклонней

с тобой неразлучная вера,

стали ещё твои фазы умней и прилежней.

Сорок своих сороков — проблуждала

ущербинкой лунной.

Семижды семь теперь сроков

вы, слившись, плывёте,

напоминая собою — мелодию струнных,

или двух лебедей белых в парном полёте.

Кровью живою распишетесь

в каменной книге —

в книге визитов на Землю

звёздных скитальцев.

Не удержались в карманах

ваши кусачие фиги —

вышли на свет обнажённый

тела ваши гибкие в танце.

Что же такое разлука —

когда мы волшебно слиянны?

Что же такое несбыточность —

если ты — рядом?

Врозь - и тела, и дела, но души - увы!-

ПОСТОЯННЫ.

И ничего им другого, как видишь,- не надо.

Та половина моя, которая ты — недотрога.

Та половина моя, которая я — бесконечность.

Главное вот что: обе мы - в горсти у Бога.

Полной Луною плывём

путём,

пролегающим в вечность.

Ни тебе, ни мне эта любовь не нужна

даром.

Но сподобил Господь в великом её огне

жить, день за днём, не сгорая

(день за днём, Господи!) и с этим пожаром,

с этим пожаром в груди

равнодушно цедить «Ни тебе, ни мне»...

Ни тебе, ни мне не дано одиночества,

Боже!.. Каждую секунду я помню, что

есть другой.

Дорогой, любимый, единственный —

но всего дороже: никому — ничей.

Никогда -— не мой...

НИ в дугу, НИ В колокольЧИК,

ни чёрту, ни богу

так и болтались бы мы на Земле,

если б не он - Другой.

И уже между нами аркой небесной,

лунной дорогой,

ЯМЩИЦКОЙ дугой

встала любовь.

И звенит колокольчик —

ни тебе, ни мне —

но - любому,

любой.

Пределы кладёт нам

прекрасное жаркое лето

и пух тополиный,

устлавший его кварталы,

и чувство моё, захлебнувшееся

вот на этом:

спокойном, чужом, неприступном,

картавом.

закатное жаркое солнце,

уснувшее в каждом окне,

и в дупле, и в вагоне.

И рельсы усталые, на которых уже не догонит

картавый, чужой, неприступный,

бессонный, бездонный.

Пределы положены.

Жадные щупальца ветра

разденут, раздуют,

раздавят, размножат...

Но этот картавый чужой невозможный

ничем не поможет.

ПЕНЕЛОПА

От своих измен я страдаю не меньше,

чем от тВоих.

Да и ты от своих измен мне страдаешь

не меньше.

Спорим, что я не успею закончить

Вот ЭТОТ СТИХ,

как ты снова выйдешь

на поиски новых женщин.

Аещё - попробуй и ты досчитать до ста —

мне опять отбиваться подушками и локтями-

Пенелопе от женихов. Твой корабль пристал

к берегам Цирцеи.

К берегам Цирцеи притянут!..

Чтят богини героев. И ты пострел, поспел:

по волнам одиссеи своей направляешь парус.

Я останусь ждать. Среди прочих дел

распускать и ткать.

Распускать и ткать я останусь.

ТРЕУГОЛЬНИК

С усмешкой, улыбкой, оттенком презренья

наблюдала, почти жалела:

маленький ведь, совсем ребёнок!

Вырос, вытянулся на загляденье —

взглядом жгуч, талией тонок.

Ходил за ней, не подпускал близко

ни себя, ни Её - на расстоянии...

Хохотала громко, приседала низко,

падала в снег от смеха, восторга,

от Его сияния...

И однажды взял Её, слил с собою

в мире тонком в одно тело.

Светила, дразнила, слепила звездою?

Взял - и правой рукой своей сделал.

Брыкалась, злилась, рубила канаты,

выходила замуж,

из замужа возвращалась...

Выучил Её наизусть, как препарат-

анатом.

И никогда ничего не прощал ЕЙ.

Не здоровался, смотрел косо,

ставил на вид, позволял собой любоваться.

И — плясуньей под вопли матросов

шла по канату с риском сорваться...

Но был ещё друг его, тоже любивший рядом,

уже смиренный: жена и дети...

Вот кто стал ЕЙ опорой:

мирно бредущим стадом,

пастухом, дудочкой,

теплом летним...

«Мне нужен — постарше,

и лучше - потвёрже».

И. Горелова

А мне не хватило ума.

Понять, что неровня —

это опасно, нескромно.

Что мама твоя будет кричать:

«Только через мой труп!»,

напирать объёмной грудью:

«Посмотри на себя. Какая ты мне невестка?!»

Что нам будет тесно

ездить в одном лифте,

и станешь ходить пешком.

Что над нами станет смеяться весь дом,

две школы и половина города.

Что на меня будут показывать пальцем:

«Вот она!» - а я была гордая! —

и девочки будут смеяться,

а мальчики удовлетворённо хмыкать.

Что ты не станешь со мной церемониться, выкать.

Скажешь сурово: «Следи за базаром».

Сдашь меня. Маме. Девочкам. Городу.

Немцам. Татарам.

Жизнь вступает в сакральную фазу,

где каждое слово — знак.

Где каждый звук и случайную фразу

берёшь в свою жизнь как флаг

в руки. Где нет разлуки и боли,

свиданья, объятья и сна,

где есть только пальцы и звуки

музыки,

тЫИЯ

как Они Она.

Волчицу кормят ноги

Резвясь в стихах

или в постели

о Вашем я мечтаю жарком теле...

Но день за днем

ползут недели

еле - еле!

И, кажется, вы снова

не успели.

Вы тихоход —

я гончая волчица,

мне в логове моем,- увы,-

не спится —

ведь лают детки

и кричат синицы...

февраль метелит,

колется пурга...

Ах, как хочу я

с кровью Вашей слиться,

в ней раствориться,

из неё напиться,

с ней породниться-

МАЛЬЧИКИ — ДЕВОЧКИ

Мальчики играют в игры: дела - дела,

секс, наркотики, девочки, пиво и раки.

Девочки играют в игры: куча — мала,

классики, фантики, юбочки, семьи и браки.

Мальчики: ставят задачи, идут напролом,

владеют английским, компьютером,

«Стечкиным» и «Макаровым»,

водят автомобиль, сидят за ломберным столом,

‘впаривают фуфло, вспарывают бабло, парятся.

Девочки: вежливо гнут свою линию

от щиколоток до бровей,

боятся щекотки,

нежно кивают головками как ромашки,

всем чудесам света предпочитают —

любить самых плохих парней,

рожают от них детей,

и в просторечии зовутся наташки и машки.

Мальчики: любят свободу и полный улёт,

бывают порой трусливы и часто — глупы,

но если их не было дома несколько дней напролёт,

то они покупают девочкам новые шубы.

Девочки: выгуливают шубки под зависть подруг,

грустят, перекрашиваются, хорошеют,

худеют.

И, если им выпадет как-то просвет и досуг,

они тоже изменят мальчикам,

как сумеют.

Мальчики думают про девочек, что они

дуры.

Девочки думают про мальчиков, что они

СВОЛОЧИ.

Но это не мешает им играть вместе,

переставлять местами фигуры,

и не обращать внимания на всякие мелочи.

МаЛЬчики — дЕВОЧКИ. ОБИДЫ

В основном в этой стране

происходит одно и то же:

мальчики обижают девочек,

получают по роже.

Девочки убеждаются,

какие они дуры

и почти готовы позировать

в качестве обнажённой натуры.

А потом случается чудо:

принц заморский.

Толстый американец,

заморыш — пацан дерзкий,

на худой конец — сосед

по лестничной клетке:

у него трусы в горошек

с маминой меткой.

Но чудо бывает недолгим:

нужен загранпаспорт,

долгие коридоры.

Дерзкий становится хамом.

А соседа в горошек —

не оторвать от мамы.

После чуда приходит черёд прозы:

незаконные дети, розы — шипы — морозы,

квартплата — квитанции — телефон — свет.

Мальчикам приходится говорить «нет».

Потому что учёные девочки знают,

что в этой стране чудес не бывает.

Что в ней происходит одно и то же:

мальчики обижают девочек,

получают по роже.

Девочки обижают мальчиков:

рожают сами.

Когда, наконец, меня отпускает

любовная лихорадка,

и я не записываю кусками

стихов в голубую тетрадку...

Когда отпустили морозы, несчастья,

долги и болезни,

и жить стало проще и чище, и чаще! -

умней и полезней, —

я выйду из дому, покинув

пустую квартиру —

и просто пойду поглазеть, погулять,

пошататься по Божию миру.

Пахнет кожей человека —

он в кожанке ехал лифтом.

Пахнет телом человека —

туалетною водой.

Только духом человечьим —

ведьмы чуют этот запах!.. —

только духом человека

мы не пахнем, ангел мой.

Я научилась пить водку,

любить мужчин,

не ждать от судьбы подарков,

не подставлять спину.

Не замечать сплетен, косых взглядов,

морщин,

не влюбляться в мальчиков,

не любить вполовину.

Жить в этом децильном городе,

изо всех городов

самом замарашном и удобном;

среди путаниц кабелей и проводов

в тонком теле, во сне ли —

возвращаться к Дому.

Объявлять подругам: у меня февраль, —

это значит пишу на листках и коленях

как студентка — шпаргалку,

как лысый в тетрадь

на пеньке над заливом

в кепчонке летней.

Научилась шокировать и прощать,

возвращать долги, узнавать знакомых.

И еще, Господи, я научилась ждать.

И терпеть. И любить. И не комкать.

И если ещё мне суждено расти,

я хочу научиться всему,

чего так боялась.

Но прошу тебя, Господи, научи

отыскать то, что ты обронил для меня

на Земле —

и оно потерялось.

Армия фанатов

напоминает армаду,

летящую по твоему следу.

Ты привезешь из турне

неразличенье

пораженья или награды,

утраты или победы,

гору сдувшихся презов,

пресс-конференции, столы переговоров,

призы, триппер, чресла в царапинах

и порезах,

ночные гонки, записок ворох,

отклики в СМИ: крутые парни,

охи-ахи, массаж спины,

девочек, ложащихся даром,

гору подарков, дурные сны,

сложные ритмы сердца, боли в сосудах,

кем-то сочиненное скерцо, пересуды и ссуды,

много опасных связей,

угрожающий гул в слину,

влево закрученные спины торсионных полей,

` голые торсы, всё загорелее и смелей,

женщин, ведущих себя как мужчины,

приказ “Налей!”

От твоей “Ольги” сотрясаются зданья,

тебе уже не выбраться из-под её камней.

Но если ты выползешь,

выполнив редакционное заданье-

приходи ко мне.

Маленький рак отступает от убежища

прямо к дому.

Его мужская стратегия узнаваема и знакома.

Если 6 умел, он впал бы в кому,

но ему не случилось быть насекомым.

Зато ты умеешь быть маленьким раком,

улиткой в домике, мотыльком в банке.

Твои акции не падают - нет счетов

в банке,

тебе улюлюкают рок-н-роллеры, панки,

девочки подкидывают вверх панамки,

строят глазки, коленки, проходят в дамки.

Но ты доверяешь лишь папке да мамке.

По ночам ты твердишь азы « Кама-сутры»,

и пишешь диссер.

А, собрав гонорары, ты купишь глиссер

и будешь рассекать в нём

прибрежные воды,

в которых, за дюймом дюйм побеждая,

назад, к свободе, шатаясь,

пятится маленький рак,

поступающий вовсе не так,

как ты.

Спящий КОРСАР

Диптих

Ты запомнишься мне

вкусом пива и спелых бананов,

сулугуни копчёным

и запахом свежего ветра.

По тебе плачут рея, далёкие страны,

песнь корсаров ещё про тебя не допета.

Ты - владелец товаров.

И лучшие девушки янки

в твоих трюмах томятся,

ожидая тебя и рассвета.

Но тебе не до них.

Щеголихи и чужестранки

увлекают тебя:

самолюбье и сердце задето.

Ты - корсар.

И оружье корсара —

острый меч и бесстрашное сердце —

при тебе.

Никуда им не деться:

ты добудешь и славы, и перца,

и женщин, и новых товаров.

Но рабыни твои,

что томятся, забытые в трюмах,

в золотых зеркалах отражаясь

заплаканным взором,

с этой попранной верой в тебя

и сусмешкой угрюмой

вечно будут твоим

и клеймом,

и позором.

Вечно будут с тобой.

Через многие жизни

как кандальник протащишь

рабынь своих верных.

Стынет палуба.

Остывают кинжалы от скверны.

Спит корсар.

Затихает прибой.

Ночью, почти на рассвете,

я от тебя уплыла.

Плакали чайки как дети,

порт охватила мгла.

Между акул и уключин

лёг мой серебряный путь.

Спали матросы в отключке,

пёс сторожил твою грудь.

Спал ты. Могучим валом

грудь - за волной — волна.

Кровник твой за штурвалом

спал, прихлебнув сполна.

Слезы мои солёные

слизывал пенный прибой:

я уплывала из плена,

я становилась собой.

Долгие годы в заложницах -

ценным грузом была.

Долгие годы в наложницах

горькую воду пила.

И океан поглощает

след серебристых ног.

Это судьба возвращает

воли последний глоток...

Не рысь, не львица, не волчица.

не антилопа.

Но, если мимо Вас случится

босою шлёпать...

Не расплескаю ни частицы

священной, влажной...

Пусть семя ваше

в эту птицу

бессмертьем ляжет.

Ты принес мне палку.

Так самке приносит кость

её самый дикий, самый

опасный гость.

Её жгучий ангел,

злой вепрь,

что рыщет по руслам

им же вспоротых вен...

...и ярится оком, пенится ртом,

истекает соком,

бьёт хвостом...

как приносит жертву самец —

кость —

своей первой самке,

смирившей злость.

Мужчина -- отец,

мужчина - брат,

где ты, мужчина - муж?

Мужчина - друг,

мужчина - враг,

где ты, мужчина мук?

Сомкнутых рук,

златых врат —

где ты, мужчина снов?

Замкнутых уст

хрустальный ключ,

где ты, мужчина - бог?

Москвички курят так же много,

как парижанки.

Стою одна я у дороги, как дирижабль.

Продута вечером московским - парусом

моя кухлянка.

Я здесь проездом. Я не останусь.

Я северянка.

По два поэта на километр

одной подземки.

У нас на севере морозы сели уже,

метёт позёмка.

Здесь в ЦэДээЛе в Дубовом Зале-

ох, гобелены!..

А в Томске - первом, на вокзале

снег по колено.

И всякой чукче, то — бишь цапле —

своя болотина.

Мы ведь чалдоны, не кацапы мы.

Не зазовёте.

И в «Яблоке» у Церетели

есть червоточина,

И в карте Томска - ну, не успели мы! —

есть неточности.

Мы строим город среди болот,

и краны звенькают.

И ты, Москва, расти така-ая вот!

Будь здоровенька.

Ко мне вернулся муж — такое диво!

Нерезко так, неторопливо.

Сначала забыл свои сигареты,

в шкафу с весны пылились штиблеты,

потом случайно оказались билеты

на два лица.

Подвозил,

заедала дверца,

чтоб пристегнуться — пришлось раздеться,

родинка оказалась на месте —

куда ж ей деться?! —

так что пришлось отдаться.

А потом он стал плакать, каяться,

рваться, бить себя в грудь.

Я не могу этого видеть.

И не хочу никого обидеть.

Ладно уж, как-нибудь.

Будь.

ДикАЯ ЛОШАДЬ

Лёд холоден аж горяч.

Ты голоден и незряч.

полем диким.

Вымани из дому меня —

дай узду.

Я хорошо под тобой иду?

Шпоры - чтобы во весь опор?

Или - в штопор?

Видишь - в поле моём пожар?

Видишь - выше - столбы Стожар?

Думаешь - в шорах не боль, не жар?

Думаешь - шорох?

Я же дикарка, степная тварь.

Я же ноздрями чую: гары!..

В грудь тугая колотится хмарь,

душит.

Вот и шипенье угасшей змеи.

Вот и легли на бёдра мои

клейма.

Лёд холоден аж горяч.

Я в шорах. А ты незряч.

Хоть и с тавром, но несётся вскачь

Живи, мужчина мой, живи

среди бандитских пуль и лихолетья.

В начале ли пути, на склоне лет ли —

живи отчаянно, до боли, до крови.

Борись, дерись, упорствуй, побеждай,

Священнодействуй в каждом миге жизни.

Вцепись зубами, рви, терзай

подруги плоть и грудь отчизны.

Не отдавай ни пяди, ни глотка —

соври, схитри, прижмись плашмя к утробе —

пусть будут только вешки на дороге —

ты доползёшь, ты жив пока.

Живи, мужчина мой, среди своих подруг,

коллег, врагов, друзей — живи вовеки.

С тобой пойду на север и на юг.

С тобою только стану Человеком

Звенькают ложечки звонками трамваев.

Зубы стучат на стыках рельсов.

Город, вечерний чай допивая,

запихивает в депо последний рейс.

А ночью — Дежурный снимает с линии

всех, кого не догнать судьбе.

А утром — Ранний - звонче будильника

первую ласточку дарит тебе.

Город озвучен трамвайными звонами,

опутан восьмёрками железных рельсов,

пронизан насквозь голубыми вагонами,

прописан средь красных вагонов - весь

город трамвайный.

Электрический транспорт набирает ход.

Металлический голос раскатывается

про Чкалова.

До Восточной доеду, поверну в обход —

до Драконьего города,

вдоль Черемошек,

по шпалам,

по шпалам.

Мы живём в обшарпанных наших квартирах,

ремонтируемых перманентно или ждущих ремонта,

среди ржавых болот, деревянных сортиров,

в нашей памяти вывеска: «Всё для фронта».

Мы живём невостребованно, почти анонимно.

Мы едва поднимаем глаза навстречу друг другу.

Наши дружбы смешны, конъюнктурны, интимны.

А любови гарцуют цирковою по кругу.

Наши деды сидели на общих парашах.

Наши бабки рожали в холодных теплушках.

Наши папы и мамы уже были не наши.

Они строили, сеяли и ходили пригнувшись.

Наши женщины стали заметно сильнее.

А мужчины заметно пошли на убыль.

Наши дети — без Родины, им виднее,

Но кого променять этот утлый угол:

наши серые лица без улыбок и боли,

наши злые наезды на тех, кто слабее,

наши узкие метры,

нашу вольную волю,

наши чёрные души,

наши снеги белые.

ДЕВА МОЛИТСЯ О ПТИЦЕ

Птица - в воздухе летит.

Выше -- реет авиатор.

Рыба по морю плывёт.

Всё, казалось бы, спокойно.

Только дева хочет — В птиЦЫ,

птица хочет клюнуть рыбу,

авиатор — деву взять.

Дальше - хуже. Догадайся:

рыба чешуёй блеснула,

дева скинула одежды.

Чему быть — не миновать?

А вот и не догадался!

Рыбу — дева изловила.

Птица — плюнула с досады

и попала в фюзеляж.

И мотор чихнул два раза,

кубарем скатился с неба —

авиатор под водой.

Значит: рыба стала девой.

Авиатор, значит, - рыбой?

Птица - частью фюзеляжа,

дева — сытою вполне?

И о чём теперь молиться?

Не летает больше птица.

Авиатор - в воду канул,

рыбы, бедного, едят!

Дева - будь поосторожней -

отказалась бы от ловли,

авиатора 6 — ждала...

И теперь бы, словно птица,

с авиатором летала,

птица бы летела рядом.

ЧЕШИРСКИЙ КОТ

С улыбкою Чеширского кота

встречается старуха Шапокляк:

Свиданье происходит у моста,

точней - у моста, «КЛИК» И «КЛЯК».

он сам себе закон, он сам себе - улыбка.

Старушке чудится, что счастье — одному —

избыточно и очень зыбко.

И потому старушка Шапокляк

идёт по мосту ветреной походкой.

Погоду сделаем к тому же — «КЛиК» И «КЛЯК»

особой ветреною, ветреной погодкой.

Исход свиданья — «клик» — неведом никому.

Спасённым — рай, а грешникам геенна.

А всё-таки — не страшно одному

вам улыбаться посреди Вселенной?

Жалейте друг друга,

пока ваши кости внутри,

а кожа снаружи.

Пока ваши души не помнят,

что СЛИШКОМ ПОХОЖИ.

Любовь ведь проходит

сквозь душу навылет — и дальше...

Любите другого

как бога.

Без боли, без гнева,

без фальши.

Счастье приходит совсем внезапно.

Выпадает откуда - то: опа!

Раз — и ты прямо в счастье ступил ногой.

Но, пока ленивое солнце от Азии

доползёт до Европы,

глядь — а уж счастлив кто -то

совсем другой.

Атвоя фортуна от тебя отвернулась.

Пошла пройтись по своим делам.

Вот уже и жена в плохом настроеньи проснулась,

и сосед с утра решил починить диван.

В холодильнике пусто. Из крана каплет.

Мыши съели морковку. Дитё ревёт.

Но ведь только что, давече,

ты был счастлив внезапно,

и от уха до уха тянулся рот!

Что же такое деется, братцы, за что хвататься?

Я ведь работник хороший и патриот.

Я ведь зачем накупил на семью облигаций?!

А оно -- не прёт.

Вот и уходит счастье внезапно,

как приходило.

Ухом не поведёт.

Зато и не выйдет боком

тому, кто не вышел рылом.

Думать то же, что и говорить вслух.

И шагами эту землю мерить.

И иметь хороший волчий нюх.

А не хватит нюха - верить.

Знать: как ходят, как сдают, как врут.

Вылечить дитя и смерть — выгнать.

Навести порядок в доме и уют.

Кружево сплести, подкову выгнуть.

Выверить себя по карте звёзд.

Душу вынести из мук как тройка-птица.

Кое-что из этого мне удалось.

Кой-чему придётся научиться.